У времени на поверке

КРАСНАЯ ИСКРА

19-06-2008 N 25 (16012)

У времени на поверке
Николай Николаевич Дегтерёв – член президиума Боровичской районной общественной организации ветеранов (пенсионеров) войны, труда, Вооружённых Сил и правоохранительных органов.

Проводит большую работу в школах, средних специальных учебных заведениях, воспитывая молодежь на славных традициях нашей армии, оказывает помощь в создании музеев боевой и трудовой славы.
– Самое дорогое у солдата и моряка – защитника Родины – жизнь, которую, когда потребуется, герои отдают во имя Отечества, – говорит Николай Николаевич. – Я счёл необходимым посвятить свою жизнь медицинской службе, и не жалею об этом.
Находясь на заслуженном отдыхе, Николай Николаевич не растратил энергии и оптимизма. Он работает над рукописью книги, отрывки из которой мы предлагаем вашему вниманию. Татьяна СЕРГЕЕВА.

22 июня 1941 года я стоял на вахте в четвёртой северной казарме, когда услышал по радио сообщение о внезапном нападении Германии.
…Рытьё окопов отнимает много времени от учебных занятий по специальности. Из брёвен строили перекрытия, засыпали землёй на случай налётов вражеской авиации. Кроме того, несли караульную службу на военных и государственных объектах, электростанции, штабе базы, складах. Мне довелось лично наблюдать появление немецкого авиаразведчика высоко в небе, окружённого хлопками разрывов местной зенитной заградительной артиллерии. Разведчик удалился, видимо, корректируя налёт «пятёрки» следующих за ним бомбардировщиков, сбросивших один за другим смертоносный груз на военно-морской госпиталь. Наша учебная рота принимала активное участие в размещении в средней школе эвакогоспиталя для сортировки поступающих раненых. Участвовали в последние дни августа в приёме и эвакуации раненых из порта Таллина. Это была жуткая картина, кошмарный сон наяву: сплошные кровавые повязки, раздирающие душу крики раненых. Даже у причала в Кронштадте при погрузке раненых в автомашины скорой помощи обстрел авиации продолжался, унося всё новые жизни бойцов. Эвакогоспиталь и морской госпиталь заполнены до отказа, даже в коридорах размещали группы легкораненых. Для нас, будущих военных медиков, это была уже не практика, а настоящий экзамен.
А было нам в те дни по 18-20 лет. Хорошо про это время писала Ольга Берггольц:
«Наша молодость была
не длинной
И покрылась ранней сединой,
Нашу молодость рвало
на минах,
Заливая таллинской водой».
Месяцы войны превратили учёбу в суровую школу ускоренного обучения. Глотали, едва успевая пережёвывать, целые разделы медицинских наук, всё, с чем придётся встретиться в жизни, в бою, на море.
Начиная с конца августа на подступах к Ленинграду среди ночной тишины слышны залпы артиллерийских орудий и видны в зареве пожаров вспышки взрывов, вероятно, на топливных или артиллерийских складах. 17 сентября несколько «мессершмидтов» прорвались и, заходя, как всегда, один за другим из каждой «пятёрки», отбомбились в левый передний угол морского госпиталя, оставив массу убитых среди больных, находившихся на излечении. День и ночь разбирали курсанты обломки здания, изымая останки погибших. В памяти отпечатался образ военврача второго ранга Чернова – начальника инфекционного отделения, которого придавило обломком стены. Бледный от боли и потери крови, он умолял не разбирать глыбу по кирпичу: «Это мой конец!». Однако по приказу руководителя спасательных работ глыбу разбили и по частям растащили. С последним куском поверженной стены доктор Чернов дважды конвульсивно дёрнулся и, вытянувшись, испустил дух. Видение – страшнее не придумаешь.
27 октября, обжёгшись на подступах к Ленинграду, противник изменил тактику, бросив силы на Москву. Паёк уменьшился: хлеб – 600 г, жиры – 60 г, сечка – 70 г, сахар – 70 г. Удары по Донбассу, угроза Крыму, наши оставили Харьков. Наркоматы передислоцированы в Куйбышев, заводы – в Сибирь.
Руководством принято решение о начале экзаменов и выпуске офицеров. Уйма времени затрачена на сочинение шпаргалок, которыми не пришлось пользоваться, но они вселяли уверенность и крепенько укладывались в голове, хотя сотни названий, десятки норм по морской гигиене, фармакологии, анатомии запомнить невероятно трудно. Мы наизусть пересказывали друг другу терапию, хирургию, инструментарий, инфекционные и другие болезни, их лечение. Окулист и отоларинголог готовились «засыпать» курсантов, ссылаясь на пренебрежительное отношение к их предмету. Однако война обеспечила нам практические навыки по оказанию первой медицинской помощи в боевой обстановке, под руками все необходимые комплекты для этой цели: пакеты, шины, носилки, инструменты в упаковках, жгуты – всё практично, уместно, надёжно.

Новый год провели в кругу профессора Ошкодёрова. На столах, покрытых старинного рисунка скатертями, стояли не стеклянные, а голубого хрусталя вазы, но не с печеньем и конфетами, а ржаными сухариками. В чашечках китайского сервиза кружил голову кофе из молотых жареных желудей. В рюмочках розовый спирт-сырец из лаборатории. Профессор скромно поздравил нас с выпуском и Новым годом. Выпили по сто грамм и закусили самым настоящим домашним блюдом – шипящими на сковороде мясными котлетами, нашпигованными чесноком. В мгновение ока со стола всё исчезло, и в приёмной профессора под граммофон до утра продолжались танцы с девушками-лаборантками, ибо в комендантский час ходить по городу небезопасно. Отозвав меня в сторону, профессор тихонько сообщил:
– Бедняга Ральф сослужил нам последнюю службу… Что делать, когда мяса нет для людей… А переживать смерть голодного животного я не в силах… – завершил он печально, и я понял, что нас угощали котлетами из мяса верного пса. Кто был забойщиком, так и осталось тайной.

В обстановке безысходности дети ленинградской блокадной трагедии проявили неизмеримую терпеливость, которой никак невозможно было ожидать от этих малышей. Взрослые и то не могут не вздрагивать по ночам и засыпать спокойно, если по трансляции не слышно щелчков метронома.
Вот идёт курсантский обход по городу. В ту зиму, особенно студёную, на улицах целый день пасмурно, туманная мгла. Прохожие, чтобы не натыкаться друг на друга, нацепили фосфоресцирующие светлячки-значки. Впереди нас шагает малыш лет шести-семи, завязанный кое-как в женскую кофту рукавами. За верёвку, неумело примотанную к одному из полозьев детских санок, парнишка волочил груз в виде свёртка в рваном одеяле. Процессия продвигалась неспешно, несмотря на крепкий мороз. Санки снуют то вправо, под ноги прохожих, то влево на проезжую часть дороги.
– Тебе помочь? – спрашиваю. Парнишка молча сопит. – Как зовут-то?
– Котька.
– Куда везёшь-то?
– К мамке Таньку везу, – нехотя буркнул «извозчик».
– Что же ты её плохо завернул… Без подушки… Замёрзнет ещё.
– Теперь не замёрзнет…. – всхлипнул он.
Я наклонился над безмолвным пассажиром и ужаснулся: белокурая головка трёхлетней девочки, твёрдая и ледяная на ощупь, примёрзла к серому одеялу.
– Так она у тебя замёрзла!
– Мамка тоже замёрзла. Сперва не ела, спала. Потом замёрзла. Мы с Сашком отвезли её на кладбище. Теперь он на заводе. Давно не приходит, – голос Котьки дрогнул. И он добавил: – Мамка не велела оставлять Таньку одну. Вот и везу её к мамке.
Помогли дотянуть санки до кладбища, но могилы Котькиной матери под снегом не нашли. С помощью окопной лопатки гражданина, кажется, Полынина, возвращавшегося с кладбища после похорон жены, с большим трудом по очереди выгрызли в смёрзшейся земле небольшую «ванночку». В неё, прямо в одеяльце, положили усопшую, засыпав комьями заледенелой земли. Как вдруг Котька всхлипнул и бросился к могилке, ожесточённо разбрасывая маленькими пальчиками мёрзлую землю, при этом скривил губы полумесяцем и завопил:
– Тяпу забыли… С чем Танька будет играть! – Он поспешно вытряхнул из лохмотьев кофты рисованную тряпичную куклу и запихал сестрёнке под одеяло. Ребята снова завалили могилку землёй, приметив её двумя большими глыбами земли.
Полынин забрал Котьку с собой. Горькая фамилия гражданина перекликалась с такой же горькой судьбой мальчика Кости. Как отыщет братишку Саша, что случится с ними, когда закончится война?..

В зале консерватории слушали седьмую симфонию Шостаковича. Шедевр! Кто бы мог подумать, что изголодавшиеся слушатели не только забыли о голоде, а, вопреки логике, потянулись к искусству жадно, словно к сводке последних известий с фронта.
Вечером следующего дня наслаждались знаменитым фильмом «Большой вальс» с красавицей и необыкновенной певицей – Милицей Корьюс. Это стало возбуждающим лекарством для склоняющихся ко сну усталых медиков, уже страдающих блокадными заболеваниями. Мои ноги наполнены жидкостью, отёчность необыкновенная. Выполнение различных работ отвлекало от голодного зова в желудке. Как же живут рабочие с семьями, с больными детьми и стариками-родителями на скудном блокадном пайке? Число умирающих растёт и едва ли поддаётся учёту.
Вместе с тем надежду вселяет голос Левитана, останавливает прохожих вокруг громкоговорителя, и те, боясь пропустить самое важное, молча, затаив дыхание, ловят названия городов, сёл, деревень, которые освободили наши войска. С сожалением шепчут оставленные позиции родных мест.

Вражеские авианалёты становились всё реже, увеличились паузы затишья между артобстрелами. Открылась возможность эвакуации граждан через Ладогу. Треть офицеров медицинской службы направлена на обслуживание «Дороги жизни». В палатках, установленных через один-два километра вдоль Ладожского побережья до Тихвина, принимали обмороженных бойцов, пассажиров, следующих на грузовиках в Вологду и далее на Москву. К концу месяца нас посадили в не обогреваемые ввиду отсутствия угля «теплушки» и тоже доставили в Вологду.
На вокзале торопливо поменяли пачки папирос на ароматные буханки хлеба, по которым истосковались за месяцы блокады. В пассажирском вагоне нас доставили в Москву, где разделили на команды с предписаниями на флота и флотилии. Я получил назначение на Тихоокеанский флот, во Владивосток.