Марьин луг

КРАСНАЯ ИСКРА

21-02-2008 N 8 (15995)

Марьин луг
Марья Петровна – человек степенный и рассудительный. С девчонок как запряглась в колхозный хомут, так и тянула его исправно до старости – сначала в поле, потом на ферме.

Теперь артрит мучит: руки нещадно болят и ноги едва ходят. А всё равно прошлого жаль. Какое хозяйство было, сколько зерна намолачивали, картошку возами в город возили! За клочок сенокоса дрались, не знали, где на своих коров накосить.
А теперь всё вокруг голо и босо – пустырь да кустарник. Деревня состарилась, дома покосились, смолкли привычные звуки... С тоской этой грустью тихо и доживала бы свой век, да принесло тут соседку Татьяну – Шалало прозвище ей. С новостями она, что сорока, облетит всю деревню, сплётками друг друга повяжет.
– Доставай, – тараторит, – Петровна, свою розовенькую паевую. Завтра бабы поедут с бумагами в город к нотариусу. Собирайся и мешок под деньги готовь – по 10 тысяч скупают! Во погуляем!
– Кто скупает-то?
– Питерцы, говорят. Да какая разница – кто? Нам хоть китайцы, хоть негры. Да за такие деньги не жалко и мать родную продать!
– Креста на тебе нет! А ну прочь отсюда! – взялась за ухват Петровна. – Шалало, сущее шалало!
Вихрем, будто нечистая сила, исчезла в дверях незваная гостья, а хозяйка в расстроенных чувствах, как подкошенная, свалилась на лавку у стояка. «Мать родную продать! Да земля и есть мать родная. Фронт кормила в войну, от немцев спасла. Китайцев нам ещё не хватает! И так всё продали за ваучеры, за бутылку. В прошлый раз дала себя одурачить какому-то «Капиталу», а от него взамен полтора рубля – меньше, чем стоит клок шерсти от паршивой овцы. Название не забыла. Давным-давно заезжий лектор читал им на колхозном собрании «Капитал» Маркса, светлое будущее сулил. В ладоши ему хлопали, хоть так ничего и не поняли. А пришли к тому, что последнее, святое распродаём, как тряпьё на барахолке...»
Прерывая свои горькие размышления, с трудом поднялась с лавки Петровна, держась за дверной косяк, перешагнула через порог в залу. Раскрыла старинный материнский сундук, где хранилось паевое свидетельство. Пятнадцать лет пролежало, нафталином пропахло насквозь, и тут вдруг спохватились, заторопили: пора паи оформлять, не то пропадут. Не собрание устроили – балаган. Покричали, поспорили – всё без толку. И за так отдала бы она свои шесть гектаров, да некому. Ни хозяйства, ни трезвых хозяйственных мужиков в их округе уже не осталось.
А как можно доверить чужим людям эту землю, политую потом отцов и дедов? Этот зелёный в ромашках лужок, что за околицей, до которого она, может быть, ещё раз добредёт этим летом? Постоит, погрустит. Всколыхнёт ветерок белое невестино платье из лепестков-венчиков, навеет воспоминания. Был у неё жених Николай. Но как скоро Марьин луг отцветает, так скоро и их гуляния-провожания кончились. Сложил на Финской головушку. В сороковых вышла замуж за инвалида-фронтовика. Больной был, нервный, горе своё горькой глушил, быстро умер. Сыновья после армии друг за другом уехали в Ленинград. Оторвались от деревни, от родной пуповины, а лучше не прожили. Старший, скитаясь по общежитиям, пристрастился к спиртному и в сорок пять помер. Младший на вредном заводе работал, здоровье теперь никуда. Обещал, как выйдет на пенсию, так приедет домой дышать свежим воздухом, в огороде копаться. Два года уже прошло, а так и не едет.
Вздохнула тяжко Марья Петровна. Положила обратно в сундук свидетельство. Закрыла крышку, порешив: «Наследник распорядится, а сама продавать не буду. Совесть не продаётся».
Наутро мимо её дома, вереницей, как бывает в день выборов, спешил народ к автобусной остановке. Ехали в город за большими деньгами.
Александра ПОПОВА.
Фото Иннокентия Кульпинова.