Клубы дыма застилали небо…

КРАСНАЯ ИСКРА

31-01-2008 N 5 (15992)

Клубы дыма застилали небо…
Сталинградская битва решила исход не только Великой Отечественной, но и всей второй мировой войны. 2 февраля 1943 года мне посчастливилось видеть, как в штаб прославленной 62-й армии вели пленных немецких генералов и полковников.

О победе написано много, а я хочу рассказать, как начиналась эта битва, как мы откатились от западной границы до Волги. Хочется рассказать, а не знаю, смогу ли. Шестьдесят с лишним лет минуло, и остались от тех страшных лет только несколько писем, в которых нет ни слова правды (нельзя было тревожить родителей), да ещё воспоминания, отрывочные и беспорядочные. Порой такие смутные, что задаёшься вопросом: а было ли? И, напротив, столь яркие, будто это случилось не то что вчера, а сегодня утром…

Харьков

О Харьковской операции 1942 года не принято рассказывать. Слишком горькой обернулась эта попытка нанести гитлеровцам преждевременный удар. Нет, не солдатской смелости не хватило, а – оружия, патронов, снарядов. Нам, артиллеристам, перед началом битвы выдали по пятнадцать-двадцать снарядов на пушку и по тридцать патронов на карабин. У меня, командира взвода, даже пистолета не было.
Наверное, пехота была несколько лучше обеспечена боеприпасами: в первые три дня мы потеснили немцев на 20-25 километров.
Помню, встречались нам на пути немецкие листовки. В них были обращения Якова Сталина (якобы сын Сталина сдался в плен и призывает последовать его примеру), хвастались артисты Киевской оперы о хорошей жизни под германцем, врали другие киноактёры, ныне забытые. Геббельс стряпал листовки, даже залезая в карман к Маяковскому: “Кому бублик, кому дырка от бублика – вот она, советская республика”. И сопровождался этот текст рисунками из революционных архивов “Окон РОСТА”, разумеется, несколько переделанными.
Интересоваться такими провокационными воззваниями не рекомендовалось: могли расстрелять. Тот, у кого обнаруживалась вражеская листовка, считался потенциальным перебежчиком – на ней обязательно печатался “Пропуск” с девизом “Штык в землю!”.
Стоит ещё отметить, что гитлеровцы могли сфабриковать газету “Правда”. В такой газете, найденной по дороге, можно было прочитать сводку Совинформбюро о том, что Ленинград захвачен фюрером, а советские войска беспорядочно отступают.
Ещё помню одну листовку. С яркой картинкой: украинская хата под голубым небом, солнечно-жёлтые подсолнухи за плетнём, а на скамье хохол с гармошкой и девица в монистах. Текст обещал украинцам щедрые дары: землю, зерно, машины. А заканчивалось всё это предостережением: “Если ты не перейдёшь на нашу сторону, то тебя разорвут пули наших автоматов!”. Мой помкомвзвода, старший сержант, был украинцем. С ним крепко дружил старшина, тоже хохол. Оба встретили войну на границе. Не заманили их фрицы.
Наши атакующие бои вскоре прекратились. Уже не хватало боеприпасов. И 22 июня (ровно через год после того, как грянула война) началось отступление.
А ведь поначалу мы и не догадывались, что немцы пошли вперёд. Помню, мы с комбатом Горяиновым отправились на НП (наблюдательный пункт). Шли по цветущему лугу. Тишину нарушали лишь жаворонки в небесной сини да далёкое глухое громыханье. Смотрим – всё небо заполонили немецкие самолёты. Они плыли медленно и торжественно: так в наших довоенных фильмах показывали армады советских бомбардировщиков, парадом летевшие над Красной площадью.
Откуда здесь столько самолётов, удивились мы. Ведь политруки говорили, что наши войска развивают наступление, просто на нашем участке оно приостановлено по стратегическим соображениям…
Самолёты пролетели, и через полчаса в глубоком тылу покатились глухие удары.
Прибежали на НП, спрыгнули в окоп. И хорошо, что успели. Немцы начали сумасшедший обстрел позиций. “Артподготовку ведут!” – крикнул мне Горяинов. Он ещё что-то мне говорил, но кругом уже гремели разрывы. Рядом сидел связист и всё время крестился. Я оглох и умирал от страха. Да и Горяинов побледнел.
Через полчаса поднялась их пехота. В касках, в расстёгнутых френчах, с засученными рукавами, фашисты рубили короткими очередями из автоматов, прямо от пуза, не целясь. Но вскоре залегли, потому что из наших окопов (хотя, казалось, никого в живых там быть не могло) внезапно застрочили пулемёты.
Потом появились немецкие танки и на наше счастье застряли на минном поле. Мы с Горяиновым бросились назад, на батарею. А там приказ: передислоцироваться вглубь.
На второй или третий день выяснилось, что наш пункт назначения уже под фрицами, и дальше мы шли тем же путём, что и вся армия – разбитая, голодная, с пустыми подсумками для патронов. И весь этот многокилометровый маршрут нам предстояло пройти пешком, машин не было.
Отступление… Вернее сказать, бегство. Мы влились в поток, бешено ревущий и стонущий, в котором всё смешалось: танки, хрюкающие свиньи, коровьи стада, женщины-беженки с плачущими ребятишками. Душа убегала в пятки, когда «юнкерсы» и “хейнкели” бросали бомбы, а потом пикировали и включали при этом сирену. От этой сирены становилось очень жутко, барабанные перепонки чуть не лопались в ушах.
Шли без карт. Их выдавали только комбатам, под расписку, с разными строгими наставлениями. А у фрицев таких карт было изобилие, только рядом с русскими названиями подпечатывались немецкие буквы. Подобными картами мы часто пользовались в 1943-44 годах, когда победили под Сталинградом и перешли в контрнаступление.

Переправа через Оскол

В конце июня вышли к реке Оскол. На переправе всё гудело и грохотало. В несколько рядов сгрудились машины, тракторы, комбайны, танки, пушки, тысячи людей. Перед мостом два всадника в бурках (может быть, генералы) трясли маузерами в руках и, видимо, кричали: “Назад! Расстреляю!” Но неуправляемая лавина напирала.
Наш взвод наблюдал эту картину со стороны. Не стали спускаться к мосту, потому что старшина сказал: “Командир, бежим лучше к лесу, сколотим плот…”. Это нас спасло. Так как налетели самолёты и учинили расправу: “мессершмиты”, поливая свинцом, ходили по головам. Убитых никто не подбирал, да и возле раненых не всегда хлопотали санитарки. Клубы чёрного, серого, белого дыма застилали половину неба.
Наш взвод побежал в сторону от моста, к осиновой рощице, которая подходила прямо к реке. Мы уже скрылись за деревьями, когда наверху появились вражеские танки. Они били из пушек по переправе и по лодкам, плывшим к другому берегу. А из пулемётов огненными струями летели трассирующие пули по массе беженцев, которые протекали между комбайнами и машинами, всё ещё устремляясь к реке.
А мы, благодаря догадливому старшине, оказались в зоне относительной безопасности, пробежав по берегу в дальний край рощицы. Сколачивать плот не понадобилось: оказалось, что только два или три солдата не умели плавать. Они воспользовались лежавшими на берегу сухими брёвнами. Доныне помню, как я нырнул под воду: прямо над головой пролетел “мессер” и пилот что-то вопил, размахивая кулаком в чёрной перчатке. Наверное, он кричал ещё привычное для них: “Русс, капут!”.
Дальше, до самого вечера, тёмная полоса забвения. Впрочем, и потом какие-то крохи воспоминаний: насквозь пропылённый райцентр (кажется, Купянск), битком набиты народом улицы. Такие же, как и мы, счастливые беженцы, много полураздетых, без сапог и оружия. Особенно врезалась в память тройка бойцов – совсем голых, но с винтовками. Впереди тройки стоял командир, опоясанный ремнём с кобурой – опять же весь голый. Их встречали с нервными, но беззлобными шуточками: всё-таки повезло, живыми остались, к немцам не попали.
Судьба нам преподнесла подарок: на окраине обнаружили свой полк. Правда, с изрядными потерями. Только мой комбат Горяинов сумел переправить пушку. Встретились радушно. Нас не просто накормили, но ещё и спиртного выдали чуть ли не по паре стаканов. Спать упали сытыми и умиротворёнными во дворе кирпичной двухэтажной школы, на траве, не раздеваясь и ничем не укрываясь. Сапог не снимали, но я для просушки повесил на забор портянки. Утром их не обнаружил. Ребята шутили, что ими обвязались те самые голяки, которых видели накануне…
Двинулись в путь сразу, как только проснулись. Обратно, на берег Оскола. Начальство распорядилось не пустить немцев дальше, но ни пушек, ни патронов нам не выдали. К счастью, фрицы тоже не торопились, видимо, накапливали силы.
Мы целую неделю окапывались на краю маленькой деревеньки. Изредка гитлеровцы обстреливали нас, но они были больше заняты другим: стягивали на своём берегу брошенные нами танки, пушки, “катюши”, тракторы, машины. Техника, выстроенная в несколько рядов, протянулась из края в край. И хотелось плакать, глядя на это необозримое скопище захваченных фашистами трофеев.
Начальство наше взбесилось. И командиры, сознание которых, видимо, помутилось, выдали жестокий приказ: перетащить всё на нашу сторону! За невыполнение приказа – расстрел. И глубокой ночью на тот берег отправилась разведка: в лодках, на плотах и попросту вплавь.
Мы, оставшиеся на нашем берегу, напряжённо всматривались в густую тьму. Ждать пришлось недолго. Немцы запустили осветительные ракеты и сразу открыли стрельбу. Жутко было смотреть на фонтаны в реке: они взлетали вверх там, где плыла лодка или кружился маленький плотик.
Единицы, кому повезло, потом рассказывали, что фашисты нарочно подпустили поближе пловцов. Наши уже собрались вылезать на “выставку”, как вдруг немецкий голос крикнул в рупор: “Русс, помирать карош?”. И обрушился шквальный огонь. Из нашего полка многие не вернулись. Среди них мой дружок Толя, который в училище инструктировал меня, как навёртывать портянки.
Кстати, один из моих знакомых ветеранов на днях сказал: “Зачем ты вспоминаешь о том, как отступали? Давай про победу!”. И я ответил: “Нет, уж если вспоминать Великую Отечественную войну, то нужно говорить о ней суровую и беспощадную правду. Всю до конца!»
Когда я первый раз услышал песню “День Победы”, я взял сигарету и убежал на кухню. Не хотел, чтобы видели, как у меня перехватило дыхание и на глаза навернулись слёзы.

В кольце

Не знаю, сколько дней мы шли по пыльному шляху. Военные шагали в одну сторону и сбивались в небольшие кучки, а гражданских теперь было мало: у кого-то вконец иссякли силы, а кто-то, верно, совсем пал духом и прилёг у дороги на волю судьбы. Солнце палило нещадно, а желудок наотрез отказывался принимать сырые семечки (каждый из нас лущил подсолнуховую лепёшку, пытаясь хоть как-то заглушить голод). Не говорю уж о ногах, которые давно налились свинцовой тяжестью.
И в один из этих жарких дней, примерно в полдень, произошло то, после чего мы поняли: кольцо окружения вокруг нас замкнулось.
Помню, мы присели на перекур под раскидистой ивой, и сухопарый, долговязый боец, который перематывал портянку, вдруг настороженно сказал:
– Тихо, хлопцы, что-то едет!
Он махнул сапогом в ту сторону, куда мы брели, рассчитывая, что там ещё нет немцев. И впрямь, впереди послышался скрежет знакомых нам танковых гусениц. Из-за поворота вырвались танки, серо-зелёные, со зловещими крестами на башнях. Всё это было подобно внезапно грянувшему грому.
– Тикайте, хлопцы! – возопил старшина. И побежал по дороге обратно. Я бросился за ним. Рядом бежал Рымарь, а чуть впереди тот самый боец, который первым подал тревожный сигнал. Он так и бежал – с сапогом и портянкой в руках, мелькая чёрной пяткой. И уже совсем близко тарахтели танки.
Они не стреляли, а только перегнали нас. И по пояс высунувшиеся из башен фрицы дико хохотали. Некоторые из них нарочно целились пальцем и кричали: “Пуф, пуф!”. Уже потом я понял, что мы для них были просто обезумевшим стадом животных, судьба которых целиком в их руках.
Как мне хотелось – спустя время, после Сталинграда – встретить хотя бы одного из тех, кто в июльский знойный день вот так, без выстрелов, прокатился гусеницами по нашим душам. И тоже посмеяться над ними!.. (И такие встречи были. Может быть, даже с этими танкистами: в толпах пленных, грязных, оборванных, изголодавшихся. Самое удивительное – мы не смеялись над ними. А ещё и хлебом одаривали: жалко было!).
Рука не поворачивается написать, что мне было не страшно. Но, в самом деле, страх пришёл, когда танки ушли далеко вперёд (или назад, где в окружении передовая?), и снова опустилась тишина. Вот тогда я почувствовал, как дрожат и дёргаются руки, прыгают губы, острой болью саднит грудь и голова стянута железным обручем.
Не знаю, сколько мы просидели. Зато хорошо помню неглубокую лощину и сенник, в который мы заглянули с Рымарем. Там два политрука, скинув гимнастёрки, срезали с рукавов комиссарские звёзды… Может быть, и их можно оправдать: все знали, что немцы расстреливают политруков на месте.
К ночи наш взвод вышел в хвост пехотного полка, который готовился прорвать кольцо окружения. Подробностей не помню. Было выбрано время, место прорыва. В назначенный час где-то впереди раздались залп “Катюш” и беспорядочная пушечная пальба. Пулемётные и автоматные очереди расчерчивали чёрноту неба многоцветными цепочками трассирующих пуль. Мы увидели несколько десятков лёгких танков. А затем возник многоголосый вопль, скорее похожий на плач или стон, чем на ликующее «ура». И рывок вперёд – в полной тьме.
Наш взвод суматошно бежал по дну оврага. Нужно было проскочить метров пятьсот, а сверху, с обрыва, чуть ли не захлёбываясь, зло били по нам немецкие пулемёты.
Более сумасшедшего прорыва представить трудно: под ногами что-то живое, хрипящее, чьи-то руки, тела. Я бы, наверное, тоже упал, но сначала меня подхватил под руку старшина, а потом мы уцепились за чью-то телегу…
На рассвете мы увидели командира, который возглавлял эту операцию. Он сидел на коне. Не знаю, кто он был: майор, полковник, может, генерал? К нему подвели двух пленных немцев. И все мы, густой толпой стоявшие поодаль, на мгновение смолкли. И снова взорвались криками, когда один из них упал на колени и уцепился руками то ли за сапоги, то ли за стремена. Ясно, он молил о пощаде. А другой стоял столбиком, вытянувшись во фронт. Может, они оба что-то говорили, но вряд ли их услышал тот, что сидел на коне – так громко все галдели. Он только махнул рукой, и фрицев потащили в сторону.

Особый отдел

Мы подошли к Дону к двенадцати ночи. Все упали на берегу, хотелось спать. Но старшина подошёл ко мне и сказал: “Лейтенант, давай сейчас переправимся на тот берег, тогда уж и поспим”. Мы связали плот, переплыли. Только выбрались, как немецкие танки выскочили на покинутый нами берег и открыли огонь. Огромная толпа беженцев попала под расстрел фашистских пушек.
За Доном нас ждал отдел НКВД. Уже вышел приказ НКО № 227 “Ни шагу назад” от 28 июля, и в войсках стали наводить порядок.
…Нас привели в село Зимовники. В городской сад мы вошли через белую арку, кругом стояли охранники в зелёных фуражках. На поляне за столом сидел начальник (не помню звание) с багровым лицом и угрюмым взглядом. Он вызывал к себе за стол беглецов и расспрашивал про события минувших двух месяцев. После этого разговора кого-то отводили налево, кого-то отпускали направо. Передо мной в очереди стоял седой полковник, с кобурой на боку. Его вызвали, и через минуту я услышал громкий крик столоначальника: “Почему ты не застрелился?” Охранники схватили полковника за руки и отвели в левую сторону. У меня ноги тряслись от страха, я шёл следующим. Но всё обошлось. Спасло меня то, что мой взвод был почти целым выведен из окружения, у каждого сохранилось оружие.
Нас отправили к Сталинграду, где я снова встретил комбата Горяинова. Ну, а дальше развернулась та самая битва, о которой многими уже поведано.
Владимир ГОРМИН,
участник войны.