Виталий КОВАЛЁВ: “Из картинок детства”

КРАСНАЯ ИСКРА

18-10-2007 N 42 (15977)

Виталий КОВАЛЁВ: “Из картинок детства”
Литературная страница

Почему она плакала

Из своего детства хорошо помню одну ночь. Такие ночи бывают на закате лета. Черно, что в подземелье. Многие события того времени выветрились из моей памяти, но та ночь отпечаталась на всю жизнь, до самых крохотных мелочей. Может, именно оттого, что той ночью я впервые испытал чувство страха и глубокого горя.
Мне было тогда лет пять или шесть. Мы с отцом возвращались в родное село Осташково, которое затерялось в просторе душной степи. Вязкая тьма незаметно застигла нас в пути, и когда мы подходили к погосту, расположенному под селом, то впереди тускло проступали грустные мигающие огни домов. Нас окружала тишина. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не ржали кони. Отец держал меня за руку. Во мраке то и дело я спотыкался о камни, и тогда он сильно сжимал мою ладонь, чтобы я не упал.
Мы оба очень устали за этот бесконечно длинный день, хотя большую половину пути я просидел у него на плечах и с высоты его роста глядел далеко в степь. Мы шли молча. С каждым шагом огни надвигались на нас, светили всё ярче и ярче, и временами казалось, что навстречу нам идут люди с зажжёнными факелами в руках. Осталось совсем немного, и мы дома. Но, поравнявшись с погостом, отец неожиданно остановился и сильнее сжал мою руку.
Я насторожился, затаив дыхание, и в ночном стрёкоте кузнечиков мы услышали стон. Да-да, именно стон доносился к нам с середины кладбища. Моему сердцу вдруг стало тесно в груди, и оно затрепыхалось где-то в самом горле, готовое вот-вот выскочить наружу. И если бы не сильная рука отца, сдерживающая меня, я умер бы от страха. Погост был в трёх шагах от нас, и от этой близости становилось смертельно жутко. Дрожа всем телом, я прижался к отцу.
Он опустился рядом со мной на корточки и, гладя влажной ладонью по щеке, тихо шептал на ухо:
– Не бойся, не бойся, сынок.
И тут мы уже совсем отчетливо услышали прерываемый глухими рыданиями женский голос.
«Жалкий мо-ой, Андрюше-енька-а, молчишь, слова-а не скажешь, как жить без тебя-я. Ох, го-ope, го-орько-ое-е».
Зубы мои мелко стучали, а отец всё гладил меня, успокаивал шёпотом..
– Не бойся, сынок, не бойся. Это тётя Валя плачет, Галина мама.
В этот миг я не мог не бояться, как и не мог представить весёлую, озорную тётю Валю плачущей там на чьём-то чужом могильном холме, и потому боялся...
Они жили с Галей в самом центре села вдвоём. Отца у них не было. И потому взрослые говорили, что Галю потеряли цыгане. Она действительно была смуглощёка, с волосами цвета воронова крыла. И хотя она была на два года моложе меня, я подолгу играл с ней.
…Пересилив страх, я припал к уху отца и будто чужим языком выговорил:
– Пап, а почему она плачет?
– Тсс! – он приложил к моим губам тёплый палец, – тихо, сынок, пойдём. Ей просто дядю Андрея жалко. Только ты никому об этом, ладно?
И я кивнул в темноте, соглашаясь... Дома, укрывшись с головой одеялом, я долго не мог уснуть. Мне тоже было очень жалко дядю Андрея, который утонул этим летом и оставил Славика, Зину и Петю сиротами. И ещё я думал о том, почему она плакала, тётя Валя? Почему она плакала?

Когда прилетят аисты

Из окна моего дома, которое выходит в старый парк, виден могучий дуб. Некогда этот парк принадлежал грубой и своенравной барыне Ольге Алексеевне Шауфес, генеральше. Но это было давно, до Октябрьской революции. Теперь от всего богатого имения сохранилось лишь несколько кирпичных строений вроде амбаров и конюшен и просторный двухэтажный особняк без особых архитектурных примет. Впрочем, это не совсем верно. Те, кто видел особняк до войны, рассказывают о нём много интересного. Например, то, что он был значительно выше теперешнего, что где-то на уровне третьего этажа стояли в натуральную величину, из белого, как снег, мрамора вздыбленные кони, которых смело сдерживал под уздцы стройный кудрявый юноша, тоже мраморный, что окна верхних этажей были вдвое больше нижних и по краям расписаны мраморными букетами цветов. Сейчас ничего этого нет.
В войну дом наполовину разрушили бомбёжками, а мраморную скульптуру сняли и по распоряжению коменданта оккупированного поселка увезли в Германию. Году в сорок шестом дом, как могли, отремонтировали. Залатали повреждённые окна, косо прилепили крышу, побелили известкой стены. Таким я помню его с детства. Таким он и стоит до сих пор, тревожа во мне, после долгой разлуки, тихое чувство печали. Потому что мне кажется сейчас, что смотрю я в своё далёкое-далёкое прошлое. Когда-то на верхушке того дерева жили аисты. Широкое тележное колесо, обложенное тонкими прутьями, служило им удобным и надёжным жилищем. Летними вечерами мы с Такой подолгу сидели на скамейке в глубине парка, откуда было хорошо видно гнездо аистов, и слушали, как они, высоко запрокидывая головы, выбивали сухую дробь длинными, словно чертежный циркуль, клювами. Нам так нравились эти концерты, что, увлекаясь, мы часто не замечали, как наступала ночь и с улицы слышался беспокойный голос Такиной мамы:
– Эка! Юка! Сака! Така! – звала тётя Вера детей. – Ну, живо домой! Пора спать. Совсем уже темно.
Мы вскакивали и, взявшись за руки, бежали к выходу из парка. Старшие братья Таки: Эдик, Юра и Саша, как всегда, прибегали раньше нас, за что ей доставалось от строгой мамы. Попрощавшись, мы расходились по домам. А утром, чуть проглядывало в комнату солнце, я вылезал из-под одеяла, быстро одевался, отрезал толстую скибку хлеба, хватал несколько кусочков сахара и бежал во двор соседнего дома. Этот дом Такины родители снимали у старой вдовы Марковны каждое лето. Заметив меня ещё издали, тётя Вера принималась ласково будить Таку:
– Вставай, соня. Долго ты будешь спать? Жених уже под окном ждёт.
Смущаясь, «жених» поддёргивал коротенькие, на лямках штаны, и,; туда-сюда слоняясь по двору, делал вид, что ищет что-то потерянное и нужное.
– Витька, – кричит из окна Такина мама, – а сегодня что потерял? Ключ или опять поплавок?
– Не, – отвечаю я, задумчиво почёсывая затылок, – крючок-заглотыш обронил где-то. Никак не найду.
– Ладно, не ищи, – улыбается она лукаво. – Сейчас этот крючок позавтракает и выйдет.
Через некоторое время Така выходит на улицу. Её васильковые глаза после сна радостные и просветлённые. Она говорит «приветик», и мы снова бежим в парк на наше любимое место, откуда хорошо видно гнездо аистов. И так каждый день. В конце лета Така вместе с семьей уезжает в город. На прощанье она говорит мне одно и то же:
– Ты жди. Я приеду, когда прилетят аисты. Жди. Ладно?
И уезжает, а я остаюсь и жду. Но однажды весной разыгралась буря. Белая молния, скользнув по небу, ударила в гнездо аистов, и колесо разбилось, далеко разбросав по земле сухие щепки. Наступило лето, но аисты почему-то не прилетали. Не приезжала и Така. Мне было тоскливо и одиноко. Лишь осенью, когда пошли холодные дожди, и птицы, выстраиваясь в шумные караваны, улетали в тёплые края, она прислала мне вдруг письмо, в котором сообщала, что её отца перевели служить на другой край земли, в Хабаровск, и ещё она писала, что будет всегда помнить наших аистов.
С тех пор я не видал больше Тани. Прошло много лет. Аисты так и не вернулись в наш старый забытый парк. Жизнь распорядилась по-своему. Но всё-таки сейчас, когда я смотрю на тот памятный моему сердцу дуб, то где-то в глубине души, в самом дальнем её уголке, теплится крохотная надежда, что они ещё прилетят сюда когда-нибудь.