Месяц кривых дорог

КРАСНАЯ ИСКРА

26-07-2007 N 30 (15965)

Месяц кривых дорог
Литературная страница

Александр ЕВСТРАТОВ

(Отрывок из повести)

Асфальт кончился, легковушка уткнулась носом в еле видимый санный след и встала.
– Как-то вы докатите, – говорит Сенька, с тревогой вглядываясь в тёмную, забросанную снегом кромку леса, словно не им, а ему предстояло идти неведомо куда.
– Да уж как-нибудь, – повёл плечами Пётр. Через минуту хрустнул под полозьями снег, санки тронулись с места.
– Пётр, а ты не трусишь? – спросила Наталья, как только машина, в последний раз мигнув фарами, скрылась из виду, и они остались одни.
– Смотря кого. Ежели зверьёв, так их чего. У них жизнь своя, – недовольно буркнул он, с тяжёлым придыхом в натяг упираясь на взгорке, с трудом проминая доходящий до щиколотки снег.
Февралило, и дорога не успевала укатываться. Да и кому, кроме Терёхи, было гонять. И тот много не усердствовал. Съездит пару-тройку раз в неделю за хлебом, получит от старух на бутылку и всё. Гуляй потом ветер да снег в поле, а лошадь наминай бока в конюшне.
Ещё накануне Пётр хотел брякнуть Терёхе, тот бы встретил. А вот не дало что-то, удержало. Мол, сами как-нибудь. А тут при эти санки, надрывайся.
– Пётр, ты устал? – спрашивает его жена.
– Нет, – выдавливает он из себя, злясь на неё, на эту проклятую дорогу и на весь свет. Чего этой дуре безногой вдруг приспичило в деревню ехать. Свекровь, видите ли, с днём рождения поздравить. Платок пуховый в сумке везёт. А увидит её та на этих санях, и лучшего подарка не придумаешь. Мать, поди, парализует сразу. Ей пока Пётр ничего не говорил, язык не повернулся, а молва людская не дошла, пока миловала.
Когда добрались до леса, вызвездило, посветлело, а мороз крепчал. Хватал, жёг полуоголённую из-под куртки грудь Петра. Санки здесь пошли легче и свободнее, плотная стена елового леса оградила дорогу от больших наметей. Пройдя без передыха добрую треть пути, Пётр как сослепу в деревину вдруг головой ударился. А куда, зачем он катит эти санки? От матери, не от тёщи, запросто так не отвертишься. Натальи она ему не простит.
– Ты отдохни, Петруша, – снова доносится до него.
Но Пётр не оглянулся даже, а с ещё большим неистовством поволок санки вперёд, будто там, за очередным изгибом дороги, его ждал ответ, как же ему быть и жить дальше. Но кроме молчаливой стылости ночи, его ничего не встречало. Едва не вскрикнув от досады и отчаяния, он тут же присел: что-то больно махануло по низу живота.
– Погоди, я сейчас, – бросил он побелевшей от мороза жене и, схватившись за брюхо, споро шагнул через дорогу в лес. Сразу провалившись по пояс в сугроб, он не остановился, а как лось, разгребая корпусом снег, уходил всё дальше и дальше.
– Петрунь, дурачок. Куда ж ты так, – даже улыбнулась Наталья.
Но муж как и не слышал её, скоро его тёмный силуэт и вовсе потерялся из вида.
– Ну, не дурень ли есть, – лишь добавила Наталья, вовсе не думая ни о чём плохом.
За то, что произошло с ней в этой жизни, она Петра не корила. Видно, так Богу было угодно. Она даже не задумывалась, как её встретит свекровь. То, что у неё будет ребёнок, о котором пока не знал никто, заслоняло все невзгоды на свете.
Шло время, а муж не возвращался. Наталья беспокойно заёрзала на холодных досках санок.
– Пётр, Петя, – позвала она.
Но он не ответил. Пётр как в бездну канул.
Вдруг охватившее её беспокойство согнало Наталью с санок и заставило ползти не в сторону деревни, где было тепло и люди, а по следу неведомо куда затерявшегося Петра, мысли о котором теперь не давали ей никакого покоя.
– Петя, Петруша, – шептали её смерзающиеся на холоде губы.
Устав, без ног, на одних руках далеко не угребёшь, она отдыхала, уронив голову на заходящиеся от мороза руки. Теперь Наталья и сама не знала, зачем их понесло на ночь глядя в столь нелёгкую дорогу. Пока её вёз муж, ей было хорошо, спокойно, как на прогулке. Теперь не было ни Петра, ни саней. Один лес, в котором ей, верно, и придётся, замёрзнув, умереть. Об этом ей пока не думалось. В ней ещё жила надежда на что-то лучшее. Отдохнув, Наталья поползла снова, она должна отыскать Петра, который, верно, заплутал в этом заснеженном безмолвии. Но перед её лицом шли только его глубокие, разрывающие снег следы и больше ничего.
…Где носило Петра, он и сам не знал. Без шапки и рукавиц, неизвестно где потерянных, вконец обессиленный, он упал в снег на краю какой-то большой, как озеро, поляны. Рук он вовсе не чувствовал. Поднёс их к щекам и только, как суковатой палкой, ободрал кожу на обмороженном лице. Этому вообще ни о чём не думалось: ни о брошенной в лесу жене, ни о матери, ни о самой жизни. В нём была какая-то пустота, как в доме с вывезенной мебелью. Даже движущиеся в его сторону по снегу серые комочки, которые никак не могли быть собаками, а только волками, его ничуть не встревожили, не подняли, не заставили из последних сил нестись куда подальше, прочь.
Первым шёл вожак. Шёл, как лошадь – рысисто, ходко, остальные едва поспевали за ним. Он как бы боялся опоздать, а человек даже не пытался уходить.
Пётр лишь глубже и удобнее уселся в снег, закрыл глаза и стал ждать должное, последнее, что ещё должно произойти с ним в этой жизни…
…Возле молоденькой берёзки с согнутой снегом макушкой Натальин ход неожиданно ускорился. В непонятном испуге она оглянулась назад, но там никого не было. Хотела Наталья в это верить или нет, но с этого участка пути ей кто-то определённо помогал. Так бы и шло всё, если бы не очередной её взгляд за спину, который остановился на её полусогнутой правой ноге, а потом на продвинувшейся вперёд левой. Её ноги, которые волочились всё это время, вдруг ожили, задвигались, подчиняясь её телу. Ошарашенная этим открытием, подаренным неизвестно кем чудом, не в силах справиться с собой, Наталья лишь сунулась лицом в колючий, как ёлочные иголки, снег и беззвучно заплакала.
В это время по дороге шла лошадка, запряжённая в скрипевшие полозьями сани.
– Но… Но… – беззлобно понукивал её ездок, похлопывая вожжами по впалым бокам.
Но маленькая гнедая кобылка, почти полностью обсыпанная инеем, и сама поспешала ко двору, стараясь не заморозить ни себя, ни того, кто правил ею. На санях, в полудраной, подпоясанной солдатским ремнём фуфайке ехал Терёха. Тащился он из соседней деревни, от мужика, которому возил дрова. По окончании хозяин расплатился деньгами и поставил традиционную в таких делах бутылку, которую они и распили на двоих. В самом лесу кобылка неожиданно встала.
– Ну, ну, Марина, – понукнул Терёха неизвестно кем названную женским именем лошадку.
А она – ни с места.
– Да что ты скажешь, – Терёха недовольно полез из саней.
Поперёк дороги стояли большие самодельные санки. Таких он ни в своей, ни в соседней деревне не видывал. Поверх досок лежало ватное, сиротливо брошенное одеяло.
– Чудеса да и только, – от удивления у Терёхи даже беззубый рот открылся.
Слезящимися от мороза глазами он повёл по сторонам дороги и в одном месте увидел широкую борозду в снегу, уходящую куда-то в лес.
– Как бревно какое тащили, – ещё больше изумился он.
Забравшее его любопытство заставило тронуться по этому непонятному следу. Вскоре он увидел что-то тёмное, лежащее на снегу. Подойдя ближе, разглядел человека – в добротной женской шубе и меховой мужской шапке, неподвижно распластанного в борозде.
Терёха опустился на колено, нагнулся и, взявшись руками за шубу, перевернул то, что перед ним было, на спину. Стащив с рук шерстяные рукавицы, он тёплой костлявой ладонью смахнул налипший снег с ещё молодого, чем-то знакомого лица женщины.
На это прикосновение она откликнулась тихим жалобным стоном.
– А, живая, – обрадовался Терёха, – сейчас, милая, потерпи малость.
Он взял женщину за подмышки, хотел приподнять, но не смог. Тогда за воротник развернул тело и по проторенному пути поволок в сторону дороги.
А Наталье, пребывающей в каком-то сонном, бессознательном состоянии, виделась деревенская, жарко натопленная баня, и она, загнанная Петром на горячий душный полок. Муж старательно обхаживал её белое, отошедшее от летнего загара тело облапистым веником. От этой ставшей невыносимой жарыни ей становится плохо.
– Петя, я умираю, – говорит она мужу.
Тот осторожно, как воду в ведре боясь расплескать, снимает её с полка и выносит в холодный предбанник, опускает на сырые доски пола, которые неизвестно отчего пахнут свежей смолистой ёлкой.
Недолго протащил Терёха женщину, как усталость одолела его, ему под семьдесят. Он выпустил из рук шубу и опустился на снег.
– Полежи так маленько, – говорит он, утирая шапкой пот со лба.
Но сидеть ему долго нельзя. Его заморенного тоже мог сон укатать.
Терёха поднимается и снова берётся за шубу. Отдыхать он теперь не отдыхает. Остановится лишь на минутку-другую, повыпрямится на самую малость, и снова пятится задом к лошади. Он даже едва не заплакал от радости, когда наконец оказался на дороге, возле дровней.
– Замёрзла, заждалась поди, – сказал он смотрящей на него кобылке.
Терёха разбросал по саням сено и с большим трудом уложил женщину на подготовленное место. В головяшку сунул только что увиденную на санках сумку. Чья она? Чьи следы уходят в лес? Что тут произошло? Тут до него дошёл звук, чем-то похожий на всхлип. Терёха взялся за вожжи.
– Сейчас, милая, докатим. Но, Марина, давай!
Настоявшаяся кобылка резво взяла с места. Не ожидавший от неё такой прыти Терёха качнулся назад, вперёд, а потом выровнялся и погнал к дому.