ТЕКУЩИЙ НОМЕР | АРХИВ | ПОИСК | РЕДАКЦИЯ | ОБЪЯВЛЕНИЯ | ГОСТЕВАЯ | ГОРОД | ENGLISH
КРАСНАЯ ИСКРА

28-06-2007 N 26 (15961)

Князь и княгиня

На седьмом-восьмом году своей жизни я крепко был убеждён, что бароны, графы и особенно князья – это существа какой-то более высокой, чем наша, породы. Особенного благородного они поведения, очень красивые, умные, образованные – такие, что и смотреть на них больно (как на солнце!), и встретиться страшновато.

(Из воспоминаний С.Н. Поршнякова*)


И вот (году в 1896-м), прислушиваясь к разговорам взрослых в Ровном, я уловил рассказ о том, что небольшая усадьба, принадлежавшая семье морского офицера Калмыкова, возле деревни Староселье, приобретена теперь князем Голицыным, и что к осени князь и княгиня приедут на некоторое время пожить в этой усадьбе.
Об этом говорилось много. Особенно волновало предстоящее «событие» одну из приятельниц моей матери, местную хроникёршу-слухораспространительницу поповну Анну Ионовну.
Случилось так, что в момент первого проезда князя и княгини через Ровное в Староселье я, вместе с бонной Селестиной Аркадьевной, оказался на их пути в «Чернавинском проулке», на обочине дороги. Княжеская коляска (или тарантас), увязая в грязи, медленно проследовала мимо нас. Наставница моя шепнула: «Это, наверно, князь!». Я вытаращил глаза на ничем особенно не приметную чету и, вероятно, разинул в недоумении рот, не вынеся никаких потрясающих впечатлений от встречи.
Выслушав наш рассказ, мать только заметила:
– Ты хоть бы шапку снять догадался…
Шапку снимать я совсем не умел и не очень понимал, в каких случаях, как и для чего это делается. Но нарушителем правил приличия я себя почувствовал…
Как завязалось знакомство, не знаю. Но в скором времени Ольга Михайловна (моя мать) с Анной Ионовной были приглашены отобедать у Голицыных в Староселье.
Запомнился, в отрывках, рассказ об этом обеде… Присутствовал гостивший у Голицыных какой-то барон, по фамилии Буксгевден… Этот последний, так же, как и княгиня, отличался изысканностью манер. А князь совсем не похож на князя, – «точно парикмахер какой-то»…
А затем стали князь и княгиня нередкими гостями у моей матери в Ровном.
Узнал я, что князя зовут Борис Борисович, что очень любит он «серьёзную» музыку, сам – хороший пианист, что завзятый охотник он и неудачник-стрелок, что чёрного сеттера его зовут Обвес, оттого, что приобретён он где-то на севере у некоего торговца, лихо обвешивавшего покупателей. А о том, что князь – знаменитый учёный Б.Б. Голицын, физик, географ, исследователь Новой Земли, всемирно известный сконструированным им сейсмографом – об этом я узнал только десятью-пятнадцатью годами позже.
Моя мать обожала музыку и была, несомненно, талантливой исполнительницей, пианисткой-самоучкой, замечательно игравшей даже «с листа». Но до появления у нас Б.Б. Голицына мне приходилось слышать только русскую классику (Чайковского, А. Рубинштейна, с которым она была немного знакома лично, Глинку, Даргомыжского, Гурилева) и множество так называемых цыганских романсов.
Благодаря Голицыну у нас появились и пустили корни Бетховен, Гайдн, Мендельсон, Берлиоз, Брамс, Лист (вообще – симфоническая музыка).
Иная «прививка» шла от жены Бориса Борисовича. Княгиня пела. Но признавала исключительно православное церковное пение и… французские шансонетки самого пошлого пошиба.
И тем и другим она сумела временно заинтересовать Ольгу Михайловну. Вскорости вместе стали они выступать в составе хора Ровенской церкви, причём мать весело рассказывала, как они во время обедни так рванули «Свят, свят, свят, господь бог Саваоф», что стёкла задребезжали.
Ноты французских шансонеток тоже появились у нас на рояле, и соответствующие мелодии не один год звучали у нас в доме. Однако, как церковный, так и кафешантанный жанр не привился прочно и легко выветрился из «репертуара» и круга интересов матери. Перестала бывать у нас и «княгиня»…
В течение ряда лет Князь (так его именовали заочно в разговорах) приезжал в Староселье. Часто заканчивал Ровным свои охотничьи маршруты по болотцам и кустарникам деревенских полей. Приходил с ружьём, мокрой собакой Обвесом, но без дичи. В доме у нас звучали мощные мелодии Бетховена, которыми я, несмотря на свой ранний возраст, начинал постепенно проникаться. Княгиня со своими спутниками-баронами в Староселье и Ровном вскоре перестала появляться…
Около этого времени получил он назначение на должность директора «Экспедиции заготовления государственных бумаг» (денежных знаков и пр.).
Время это запомнилось мне в связи с двумя обстоятельствами.
Во-первых, стали появляться у нас, в приёмной моего отца-врача, прекрасно изданные «Экспедицией заготовления государственных бумаг» альбомы репродукций живописи (И. Репин, В. Васнецов и др., позже – «Русские сказки» Ивана Билибина, которые я и сейчас с восторгом вспоминаю). Князь ценил и хотел популяризировать произведения классической русской живописи, вследствие чего «Экспедиция» стала выпускать не только ассигнации да гербовую бумагу, но и произведения искусства. Несколько ранее стали появляться у нас научные работы Б.Б. Голицына по физике, географии Новой Земли, из чего я понял, что князь – не только князь, а и учёный-исследователь.
Во-вторых, склонен был князь оказывать, когда попросят, «протекцию». А мать моя, по свойственному ей добросердечию, охотно бралась «просить» за знакомых людей. И, вследствие этого, на разную работу в «Экспедиции» (этом большом предприятии-комбинате со своими школами и пр.) стали получать назначения наши знакомые, в частности, ровенские.
* * *
Однажды в Петербурге князь зашёл к нам по пути в необыкновенном одеянии: на нём были совершенно белые брюки, мундир, изукрашенный парчой, а на спине (в области крестца) – большой позолоченный ключ.
Старшие объяснили мне, что Б.Б. Голицын имеет звание «камергера Двора Его Величества» и должен поэтому в таком виде являться в Зимний дворец для участия в торжественных церемониях.
Помню, с какой усмешкой поворачивался он вправо-влево, показывая всем своё странное убранство.
Многократные встречи с Б.Б. Голицыным свели на нет детское трепетное моё отношение к титулованным особам. Привык я к тому, что в быту князь – человек как человек. Безо всякого сияния, хотя и именуется официально «его сиятельством». И совсем не страшный и не величественный.
В 1916(5) году, когда предвиделся для меня призыв в ряды царской армии, коснулась и меня протекция со стороны князя, который стал к тому времени директором Николаевской Главной физической обсерватории и начальником Главного военно-метеорологического управления. Подсказал он моей матери, что могу я подать заявление на военно-метеорологические курсы, и что это даст мне квалификацию метеоролога и избавит от «школы прапорщиков» (юнкерского училища) при мобилизации.
По окончании курсов, довольно многому меня научивших, несмотря на весьма ограниченное время, – узнал я, что получу назначение заведующим метеорологической станцией в одну из армий, и основной функцией моей будет прогноз ветров и указание моментов, благоприятных для пуска отравляющих газов на позиции противника.
Такая весть ошеломила меня. Перспектива участия в массовом отравлении и удушении людей была до невыносимости отвратительной.
Решил я пойти к князю – начальнику Главного военного управления, от которого зависело назначение-неназначение. Это был единственный, очень короткий мой разговор с ним.
За письменным столом сидел совершенно седой человек, которого я привык видеть чёрным, как смоль. Вместо заурядного пиджака был на нём генеральский мундир. Но это не изменяло внешности. Лицо, вся фигура, движения – говорили об энергии, сосредоточенности, стремительности и воле.
Кратко и откровенно изложить свою просьбу, с мотивировкой, не совсем допустимой в разговоре с генералом в официальной обстановке, мне было не трудно. И рискованно это не было. Знал, что не позвонит, не прикажет отвести, куда следует.
Посмотрел мне в глаза Б.Б. очень пристально, не соглашающимся взглядом. А сказал коротко:
– Что ж, если так, не будем насиловать вашу волю…
Назначение я получил на должность синоптика метеорологической станции Первой авиационной роты, в чине рядового.
Бориса Борисовича больше не видел: он умер месяца через два после этого разговора.
И вспомнилось то, что из документальных источников приходилось мне слышать о неустройстве семейной жизни Б.Б. Голицына.
Детей у княгини не было, возможно, согласно пословице: на большой дороге и трава не растёт. Поэзию домашнего очага, близости, преданной и вечной дружбы жены и мужа пресекали, видимо, бароны и шансонетки, не случайно составившие основной и неотступный фон жизни княгини.
И оказалась у князя, как стало известно позже, в том же Староселье не титулованная – «незаконная», но реально существующая семья: жена – бывшая кухарка, сохранявшая свою фамилию Гедройц, и, кажется, трое детей, которые относительно благополучно выросли там же при матери и отчиме-фармацевте, швейцарском подданном, по фамилии Кенель. Отчим (к 30-м годам) перебрался на родину в Швейцарию. О дальнейшей судьбе детей Б.Б. Голицына я ничего не знаю.
* * *
Живо воскресает в моей памяти внешний облик Б.Б. Голицына. Как сейчас он перед глазами – и в Ровном, и на Стремянной улице Петербурга, и в Главной физической обсерватории.
Но, точно глухонемой, я был в своей отроческой и ранне-юношеской застенчивости-диковатости: не только ни одного вопроса не задал ему при встречах, но и не прислушивался к его высказываниям. А мог бы поинтересоваться многим в Голицыне-путешественнике, натуралисте, охотнике, музыканте и… князе.


* С.Н. Поршняков (1889-1982), директор Боровичского краеведческого музея в 1927-1952 гг., с детских лет ежегодно жил в своей родовой усадьбе Ровное-Михайловское Боровичского уезда.




ТЕКУЩИЙ НОМЕР | АРХИВ | ПОИСК | РЕДАКЦИЯ | ОБЪЯВЛЕНИЯ | ГОСТЕВАЯ | ГОРОД | ENGLISH

webmaster