Здравствуй, мама, мы выжили!

КРАСНАЯ ИСКРА

08-02-2007 N 6 (15941)

Здравствуй, мама, мы выжили!
Бесценны воспоминания ветеранов Великой Отечественной войны – и тех, кто проливал свою кровь на полях сражений, и тех, кто приближал Победу своим трудом. Сегодня о жизни в блокадном Ленинграде, о мужестве и стойкости ленинградцев рассказывает кандидат исторических наук, ветеран Великой Отечественной войны и труда Наталья Рейнгольдовна ПУЦИТ.

Перед войной я училась в Ленинградском государственном университете на историческом факультете. Жила в общежитии на одну стипендию. Было очень трудно, денег постоянно не хватало, и я искала любую возможность где-нибудь подработать: например, летом в качестве вожатой в пионерском лагере. Вот и тогда, в 41-м, я досрочно сдала экзамены за второй курс и в мае уехала в пионерский лагерь, неподалёку от станции Сиверская под Ленинградом. Там и застала меня война. Мы с детьми сразу же вернулись в Ленинград.
Город жил в режиме военного времени. В ночь на 23 июня была объявлена первая воздушная тревога. Артиллерийские обстрелы и бомбёжки с воздуха стали систематическими уже с начала сентября. Гибли жители, возникали пожары. После провала попытки захватить Ленинград фашисты решили окружить его и принудить сдаться. Когда 8 сентября 41-го врагу удалось захватить город Шлиссельбург, кольцо блокады вокруг Ленинграда сомкнулось…
Ещё до блокады города началась эвакуация жителей, предприятий, организаций и учреждений. Я тоже имела возможность уехать, но чувство долга перед Родиной, призыв комсомола не позволили мне покинуть осаждённый Ленинград, и я, как и тысячи моих сверстников, осталась защищать его от врага. Такое же решение приняла и моя старшая сестра Валентина, которая была студенткой химико-технологического института. Однажды я допоздна задержалась у неё в общежитии и заночевала там. А когда утром поехала в своё общежитие, на его месте обнаружила лишь руины от прямого попадания бомбы во время ночного налёта.
Погибло много наших студентов. Помню, как мы разбирали эти руины – разгребали щебень, камни, растаскивали брёвна. И спускали по верёвке еду тем, кто ещё подавал признаки жизни под развалинами. Я осталась без вещей и книг, пропал и мой дневник, который вела с первого дня войны. Мы с сестрой сняли угол в квартире одной из наших знакомых – поближе к месту работы.
В годы блокады я работала на научно-испытательном морском артиллерийском полигоне контролёром по производству противотанковых гранат. Полигон входил в состав действующей армии и принимал участие в обороне Ленинграда с 8 сентября 41-го по 27 января 44-го. Он находился на окраине Ленинграда в районе Малой Охты. Работали мы самоотверженно, в два-три раза перевыполняя нормы, не считаясь со временем и усталостью, практически без отдыха, да ещё под постоянным артиллерийским обстрелом и бомбёжками. Так как трамваи и троллейбусы из-за недостатка электроэнергии и больших снежных заносов в первую военную зиму ходили плохо, часто ночевала прямо на работе.
Не могу без содрогания вспоминать о постоянном чувстве голода, который начался в городе после того, как врагу удалось разбомбить Бадаевские продовольственные склады. Почти сразу была введена карточная система, а когда положение с продовольствием обострилось ещё больше – и регистрация карточек через каждые десять дней. Это позволяло экономить продукты для живых. Только с сентября и включительно по ноябрь 41-го нормы выдачи хлеба населению снижались пять раз! В ноябре рабочие получали 250 граммов на день, а служащие и иждивенцы – 125 граммов. Хлеб становился почти единственным продуктом питания. Многие умирали от голода, особенно мужчины. Сначала хоронили в гробах, а потом просто обёртывали в простыни или одеяла и везли на санях на кладбище. Я не раз видела такую картину: стоит человек, прислонившись к стене здания, или сидит на скамейке. Подойдёшь, а он уже мёртв. Или умирает на глазах.
Скоро такие факты стали обычными. И люди больше не воспринимали смерть так остро: от голода притуплялись все чувства, даже такое – как страх. Уже не реагировали на обстрелы, бомбёжки, не спускались даже в бомбоубежища. Ели всё: дрожжевой суп, соевую запеканку, дуранду – так называли прессованный жмых из очистков семечек. Люди использовали в пищу техническое сало, клей. В городе исчезли кошки, собаки.
Однажды у моей сестры украли муфту с хлебной карточкой. Мои 250 граммов пришлось поделить пополам. После этого случая Валя тяжело заболела и некоторое время не вставала с постели. Тогда я пошла в магазин, решив взять хлеб на два дня вперёд, чтобы её поддержать. Когда вышла оттуда, на меня напала группа детей 11-12 лет. Повалили, вырвали из рук драгоценный кусочек и тут же съели. Я заплакала от горя. Подбежал милиционер, схватил трёх ребят, да что толку-то! Подошёл ко мне: “Извините, гражданочка: вернуть хлеб невозможно!”. Долго не решалась я тогда идти домой, боялась огорчить больную сестру. Спасло нас то, что к хозяйке квартиры приехал её родственник-военный. Узнав о нашем горе, поделился частью продуктов.
День ото дня становилось труднее. Я уже не различала, что солёное, что кислое – вся пища казалась пресной. Начала заговариваться. Исчез голос – говорила уже шёпотом. Постепенно худела, но не опухала от голода, как многие другие, потому что накануне войны во время работы в пионерском лагере успела немного поправиться. Если прибавить к этому мою молодость, а также физическую и трудовую закалку организма, полученную в детстве и юности, то можно понять, как мне удалось пережить тот страшный голод.
Большие беды приносил холод. Первая блокадная зима выдалась на редкость суровой и холодной. Создавалось впечатление, что город промёрз насквозь. Из-за отсутствия запасов топлива остановились турбины электростанций, выходило из строя центральное отопление, водопровод, канализация. За водой мы ходили на Фонтанку, возили в вёдрах, бидонах. Город погрузился во тьму: соблюдалась светомаскировка. На груди мы носили тогда светящиеся значки, чтобы не натолкнуться в темноте друг на друга.
В конце марта 42-го здоровье моё и сестры резко ухудшилось. У обеих было сильное истощение, цинга, у меня к тому же добавилось обморожение второй степени пальцев ног. И обе мы очень походили на скелеты, обтянутые кожей. Всех больных, истощённых, обессиленных, раненых начали постепенно вывозить из Ленинграда по льду Ладожского озера на Большую землю. Дорогой жизни называли ленинградцы эту ледяную трассу, которая была создана по решению ставки Верховного главнокомандования и просуществовала 152 дня. Помню, как нас усаживали в грузовые машины, накрывали брезентом… Это была опасная дорога. Некоторые машины проваливались под лёд, так как враг постоянно бомбил и обстреливал дорогу. Нам с сестрой повезло: мы смогли добраться до Новосибирска, где находились в эвакуации наши родные.
Когда вышли из поезда, встречные удивлённо-участливо нас рассматривали, потому что действительно походили на вернувшихся с того света. Кто-то спросил адрес и вызвал “скорую”. Тут же приехали врач и две медсестры. Когда мы с Валей, наконец, постучались в дверь, её нам открыл не кто-нибудь – мама. Глянула на нас удивлённо и спросила: “Кто вы, кого надо?”. Мы, еле слышно, глотая слёзы, ответили: “Мама, это же мы, твои дети, здравствуй!”. Она потеряла сознание. Сопровождавшие нас медицинские работники внесли маму, нам помогли, уложили всех по кроватям, сделали уколы, дали каких-то лекарств. И много ещё дней они навещали нас, пока не поставили на ноги…
Там, в Новосибирске, Наталья будет работать ученицей токаря, затем токарем на инструментальном заводе, воспитателем в общежитии рабочей молодёжи и в ремесленном училище энергетиков. Но к своей любимой профессии историка в конце концов вернётся. И вернётся в родные Боровичи, где начнётся её трудовая деятельность уже в качестве преподавателя высшей школы: в начале пятидесятых годов в десятой городской школе размещался учительский институт. Потом будет Новгород, Шахты Ростовской области и снова Боровичи… В общей сложности – тридцать три года преподавательской работы в высших учебных заведениях, сотни выпущенных высококлассных специалистов, её последователей.
Подготовила
Раиса АЛЕКСЕЕВА.
Фото Константина ЯКОВЛЕВА.

На снимке: ветеран войны и труда Наталья Рейнгольдовна Пуцит: одиннадцать наград рассказывают о её военном прошлом, и среди них самая дорогая – “За оборону Ленинграда”.